ПОДЛИННЫЙ ГОЛОС ШОСТАКОВИЧА

Из воспоминаний усердного посетителя концертных залов

Абель Старцев

КОГДА в 1979 году в Нью-Йорке вышла книга "Свидетельство. Мемуары Дмитрия Шостаковича", опубликованная в английском переводе музыковедом Соломоном Волковым, "Литературная газета" тотчас объявила книгу подделкой и Волкова - фальсификатором. Больше о книге ничего рассказано не было. Из разных источников я узнавал, что книга выходит во множестве стран, всюду, где слушают музыку Шостаковича. У нас царило молчание.

В начале 80-х годов я поехал на два месяца в США. В числе первых же книг, которые я выписал в читальном зале нью-йоркской Публичной библиотеки, было "Свидетельство". Прочитав десяток страниц, я понял, что подделки тут нет. Тональность дальнейшего не оставляла сомнений. Это был подлинный голос Дмитрия Дмитриевича.

* * *

Я был знаком с Шостаковичем в 30-40-х годах. Познакомились и несколько лет встречались в Гаспре, в Крыму, в санатории Комиссии содействия ученым, куда он приезжал с женой, Ниной Васильевной, в ранние весенние месяцы.

Редкостно независимый ум Шостаковича, юмор, наклонность к сарказму, изящество мысли делали его несравненным собеседником. Касаясь в беседе культурно-общественных тем, мы быстро нашли общий "код". Холодно, методично разбирали событие. Эмоциональные, тем более политические оценки отбрасывались. Особо болезненные моменты отмечались мрачноватыми шуточками.

Я был всего только усердным посетителем московских концертных залов и, разумеется, не побуждал Шостаковича к разговорам о музыке. Сам он касался ее лишь попутно. Называл, что написано им за протекшее время, иногда хвалил или критиковал исполнителей. Я не собирался стать его Эккерманом и не задавал лишних вопросов.

Наши встречи были нечастыми, но не прерывались. Я виделся с Шостаковичем, когда бывал в Ленинграде. В последние военные годы встречались в Москве. Позднее - в Комарово, под Ленинградом, где у Шостаковича была своя дача.

В 1948 году, в августе, я провел две недели в Доме творчества ленинградских писателей в Комарово. Очень ясно запомнился конец летнего дня. Я сидел с книгой в саду и услышал, как меня окликают. За забором стояли Нина Васильевна и Дмитрий Дмитриевич. У него в плетеной авоське - бутылка армянского коньяка. "Получил телеграмму, - сказал он с улыбкой. - Меня уволили из Московской консерватории. Надо выпить по этому случаю". Мы пошли к ним на дачу.

* * *

Не рассчитывая на милость нашей таможни к крамольным и к тому же объявленным подложными мемуарам, я перевел и привез несколько страниц из "Свидетельства", которые считал ключевыми.

Вскоре же по приезде в Москву, встретив Леонида Захаровича Трауберга, кинорежиссера, ныне покойного, бывшего многие годы одним из ближайших друзей Шостаковича, я рассказал ему о своем впечатлении от книги. "Быть не может, - воскликнул Трауберг, - чтобы Митя готовил подобные мемуары и я об этом не знал. Вы не представляете, как мы были близки. Я вам расскажу один случай, о котором никому не рассказываю. Как-то я зашел к Шостаковичам и услышал, что кто-то плачет. Я прошелся по комнатам, потом зашел в спальню. Митя стоял на коленях возле кровати, уткнувшись в подушку. Он поднял залитое слезами лицо. "Леня, - хрипло сказал он, - обещай мне сию же минуту, что ты будешь помогать моим детям!.." "Леня, - отчаянно крикнул он. - Леня, я тебя прокляну, если ты не будешь помогать моим детям..." И снова уткнулся в подушку.

Я был подавлен услышанным. Мы оба молчали. "А не кажется ли вам, Леонид Захарович, - сказал я, прощаясь, - что то, что вы мне рассказали, как раз подтверждает подлинность книги".

Я читал свои записи тем, кому это было интересно и важно. Потом перевел на магнитофонную ленту. Мой друг, художник Анатолий Юрьевич Никич, однажды сказал, что под звук этой ленты он писал свое полотно "Слушая Шостаковича". На том моя "самиздатовская" активность закончилась. "Свидетельства" в Москве я нигде не нашел. Печать продолжала игнорировать книгу.

* * *

В предисловии к "Свидетельству" издавший книгу в Америке Соломон Волков рассказывает, как она создавалась. Он познакомился с композитором, будучи совсем молодым человеком, когда напечатал рецензию на его "Восьмой квартет" в ленинградской газете. В дальнейшем знакомство перешло в доверие и дружбу, несмотря на разницу в возрасте.

Книга выросла из бесед с Шостаковичем, которые Волков стенографировал. Когда записи были скомпонованы в готовую рукопись, Шостакович прочитал ее и скрепил своей подписью. Поскольку в то время у нас выход книги был невозможен, он дал разрешение переправить ее за рубеж. Притом разрешил публикацию лишь после своей кончины, и Волков письменно обязался не нарушать его волю. На прощание подарил Волкову свою фотографию с надписью: "Дорогому Соломону Моисеевичу Волкову на добрую память. Д.Шостакович. 10.Х.1974". Потом приписал: "На память о разговорах о Глазунове, Зощенко, Мейерхольде. Д.Ш." и сказал: "Это может помочь", предвидя, наверно, возможные обвинения в подделке (фотография воспроизведена в книге).

Книга начинается с воспоминаний о детстве и юности. Многие из этих рассказов я слышал от Дмитрия Дмитриевича (не раз с фантастическими добавками, которые тут же, со смехом, опровергала Нина Васильевна). Потом - консерваторские годы. Шостакович был знатоком и хранителем "фольклора" Ленинградской консерватории и любил им делиться. С огромным теплом и одновременно с юмором написан портрет А.К. Глазунова, который, в директорском кресле, по мнению своих подчиненных, оставался в отличие от многих других всегда "на своем месте".

Шостакович рассказывает о своих старших друзьях, Мейерхольде, маршале Тухачевском. Как Мейерхольд, когда в доме случился пожар, бросился прежде всего спасать партитуру оперы "Нос" гостившего у него двадцатидвухлетнего композитора. И как еще могущественный Тухаческий, прежде чем выслушать своего юного друга, тщательно отключил все телефоны в своем кабинете.

Главное в книге, продолжающее звучать до последней строки, это страстный протест против сталинщины, против удушения свободы, скорбь по миллионам замученных неповинных людей и решимость почтить в своем творчестве их страдания и гибель.

Послушаем Шостаковича (к сожалению, в "обратном" переводе с английского):

"Я задумал "Седьмую симфонию" еще до войны, и, значит, она не имеет касательства к нашествию Гитлера. Я думал тогда о других врагах человечества...

Я скорблю о всех тех, кого уничтожил Гитлер. Но я также скорблю и о тех, кто был убит по приказу Сталина...

Где вы поставите могильные памятники Мейерхольду и Тухачевскому?.. Только музыке это по силам... Большинство из моих симфоний - это надгробные плиты".

В "Свидетельстве" восемь глав. Мы читаем в них о многом.

Не скупясь на сатиру и резкости, Шостакович рисует повседневную жизнь искусства в советские годы.

Много говорится о Чехове, самом близком Шостаковичу русском писателе. И о замысле оперы "Черный монах" (вскользь говорится об отзвуках этого замысла в последней, "Пятнадцатой симфонии" 1971 года). Чехов для Шостаковича - высочайший пример человечности и порядочности. "Палату N 6" он перечитывал не раз и не два.

Особая глава о Мусоргском, с которым у Шостаковича, как он сам говорит, "особые отношения". Известно, что он предложил свою версию оркестровки "Бориса Годунова", "Хованщины" и "Песен и плясок смерти". Здесь он приводит, помимо специальных музыкально-технических, также исторические и моральные поводы для этой работы. Он также рассказывает, как "приникал" к Мусоргскому в свои самые черные дни, ищя утешение и веру в могущество музыки.

Он пишет о современниках, музыкантах, писателях. Близкий друг Соллертинский, Юдина, Софроницкий, Хачатурян. Много о Зощенко, которого он высоко ценит и часто цитирует.

Заключительные страницы поражают глубокой печалью.

"Я считал, что вся моя жизнь исполнена горестей и трудно будет найти человека несчастнее. Но когда я подумал о жизни многих друзей и знакомых, я содрогнулся... Судьба многих из них была еще более ужасной... Груда трупов... Да... Груда трупов..."

Он посвящает свои мемуары тем, "кто моложе меня". Кто свободен от "жестокого крушения иллюзий". Кто окажется "более закаленным и твердым". Чья жизнь не будет пронизана горечью, "окрасившей мою в серый цвет".

В 1949 году я был арестован. Выйдя из лагеря в 1955 году, я по разным причинам не возобновил знакомство с Дмитрием Дмитриевичем. Но я знал, что ему нелегко. Я ни минуты не верил, что официальные заявления, под которыми я находил его подпись, в какой-либо мере отвечают его истинным взглядам.

Позднее, уже в 60-х годах, хорошо мне знакомый, ныне тоже покойный ленинградский литературовед Владимир Григорьевич Адмони рассказал, как, увидев в газете очередную подпись Дмитрия Дмитриевича под какой-то казенной бумагой, он не выдержал, пошел к Шостаковичу (которого знал и любил) и спросил напрямую, зачем он дает свою подпись. Тот сухо ответил: "Я их боюсь" - и на этом прервал разговор.

Я не берусь толковать эти слова Шостаковича. О страхах, въевшихся в нас за советские годы, в книге достаточно сказано. Но "Свидетельство" - мужественная, бескомпромиссная книга. А отказ от печатания книги при жизни - знаковый для нашего времени.

Возникает вопрос, что же дальше?

Прошло двадцать лет со времени выхода книги под названием "Свидетельство". Выросло новое российское поколение слушателей музыки Шостаковича, лишенное права узнать, что думал о себе, о своей музыке, о своей жизни один из величайших композиторов нашего века.

Книга может кому-то не нравиться.

Некоторые характеристики и гротескные сцены могут вызывать возражения.

Но пора перестать делать вид, что Дмитрий Дмитриевич Шостакович не оставил после себя мемуаров.

(С) "Независимая газета" (НГ), электронная версия (ЭВНГ). Номер 105 (1921) от 11 июня 1999 г., пятница. Полоса 16. Перепечатка за рубежом допускается по соглашению с редакцией. Ссылка на "НГ" и ЭВНГ обязательна. Справки по адресу evng@ng.ru


К содержанию этого номера