Zur Text-Uebersicht - Zur Homepage der Slavistik


69. Полонская В. В.: Самый несчастный и самый счастливый год жизни.



(O В. В. Маяковском)
 

Quelle: Спутник 5, 1993, стр. 87-98.

3.816 Woerter.

Reflexionen ueber die Beziehung der Autorin zu Majakovskij in den letzten Jahren seines Lebens auf dem Hintergrund anderer persoenlicher Bindungen auf beiden Seiten, persoenlicher Schwierigkeiten Majakovskijs und seiner Enttaeuschung ueber die gesellschaftliche und kulturelle Entwicklungen, die letztlich zu seinem Selbstmord fuehren.
Sehr detailreiche Darstellung.
 

Я познакомилась с Владимиром Владимировичем 13 мая 1929 года в Москве на бегах1. Познакомил меня с ним Осип Максимович Брик, а с О.М. я была знакома, так как снималась в фильме, который ставила Лиля Юрьевна Брик.
Когда Владимир Владимирович отошёл, Осип Максимович сказал:
- Обратите внимание, какое несоответствие фигуры у Володи: он такой большой - на коротких ногах.
Действительно, при первом знакомстве Маяковский мне показался каким-то большим и нелепым в белом плаще, в шляпе, нахлобученной2 на лоб, с палкой, которой он очень энергично управлял. А вообще меня испугала вначале его шумливость, разговор, присущий только ему. Я как-то потерялась и не знала, как себя вести с этим громадным человеком.
Потом к нам подошли Катаев, Олеша, Пильняк (известные совесткие писатели) и артист Художественного театра Яншин, который в то время был моим мужем. Все сговорились поехать вечером к Катаеву.
Мы здесь как-то сразу очень понравились друг другу, и мне было очень весело. Впрочем, кажется, и вообще вечер был удачный.
Владимир Владимирович мне сказал:
- Почему вы так меняетесь? Утром, на бегах, были уродом, а сейчас - такая красивая...
Мы условились встретиться на другой день.
Встретились днём, гуляли по улицам.
Он был совсем не похож на вчерашнего Маяковского - резкого, шумного, беспокойного в литературном обществе. Чувствуя моё смущение, был необыкновенно мягок и деликатен, говорил о самых простых, обыденных вещах. Расспрашивал меня о театре, обращал моё внимание на прохожих, рассказывал о загранице. Но даже в этих обрывочных3 разговорах на улице я увидела такое острое зрение выдающегося художника, такую глубину мысли.
Меня охватила огромная радость, что я иду с таким человеком. Я совсем потерялась и смутилась предельно, хотя внутренне была счастлива и подсознательно уже поняла, что если этот человек захочет, то он войдёт в мою жизнь.
Через некоторое время, когдa мы так же гуляли по городу, он предложил зайти к нему домой. Я знала его квартиру в Гендриковом переулке, так как бывала у Лили Юрьевны в отсутствие Маяковского - когда он был за границей, и была очень удивлена, узнав о существовании его рабочего кабинета на Лубянке.
Дома у себя - на Лубянке - он показывал мне свои книги. Читал свои стихи.
У него был очень сильный, низкий голос, которым он великолепно управлял. Очень взволнованно, с большим темпераментом он передавал свои произведения и обладал большим юмором в передаче стихотворных комедийных диалогов. Я почувствовала во Владимире Владимировиче помимо значительного поэта ещё большое актёрское дарование.
Я была покорена его талантом и обаянием.
Владимир Владимирович, очевидно, понял по моему виду - словами выразить своего восторга я не умела, - как я взволнована. Довольный, он прошёлся по комнате, посмотрелся в зеркало и спросил:
- Нравятся мои стихи, Вероника Витольдовна?
И, получив утвердительный ответ, вдруг очень неожиданно и настойчиво стал меня обнимать. Когда я запротестовала, он страшно удивился, по-детски обиделся, надулся, замрачнел и сказал:
- Ну ладно, дайте копыто, больше не буду. Вот недотрога4.
Я стала бывать у него на Лубянке ежедневно. Помню, как в один из вечеров он провожал меня домой по Лубянской площади и вдруг, к удивлению прохожих, пустился на площади танцевать мазурку, один, такой большой и неуклюжий, а танцевал очень легко и комично в то же время.
Вообще у него всегда были крайности. Я не помню Маяковского ровным, спокойным: или он искрящийся, шумный, весёлый, удивительно обаятельный, всё время повторяющий отдельные строки стихов, поющий эти стихи на сочинённые им же своеобразные мотивы, - или мрачный и тогда молчащий подряд несколько часов.

К началу сезона в театре мы большой группой наших актёров возвращались с Кавказа в Москву, подъезжали грязные, пыльные, в жёстком вагоне5. Я думала, что меня встретит мама.
Вдруг мне говорят:
- Нора, кто тебя встречает!
Я пошла на площадку и очень удивилась, увидев Владимира Владимировича, в руке у него были две красные розы.
Он был элегантен и красив, что мне стало стыдно моего грязного вида.
Оказывается, Владимир Владимирович позвонил моей маме и очень просил её не встречать меня, что он встретит сам, что хотел бы подарить мне большой букет роз, но боится, что с большим букетом он будет похож на влюблённого гимназиста, что будет смешно выглядеть при его огромной фигуре, и что он решил поэтому принести только две розы.
...Помню, зимой мы как-то поехали на его машине в Петровско-Разумовское. Было страшно холодно. Мы совсем закоченели6. Вышли из машины и бегали по сугробам, валялись в снегу. Владимир Владимирович был очень весёлый. Он нарисовал палкою на пруду сердце, пронзённое стрелой7, и написал “Нора-Володя“.
На обратном пути я услышала от него впервые слово “люблю“.

Я вначале никак не могла понять семейной ситуации Бриков и Маяковского. Они жили вместе такой дружной семьёй, и мне было неясно, кто же из них является мужем Лили Юрьевны?
Однажды Брики были в Ленинграде. Я была у Владимира Владимировича в Гендриковском во время их отъезда, Яншина тоже не было в Москве. И Владимир Владимирович очень уговаривал меня остаться ночевать.
- А если завтра приедет Лиля Юрьевна? - спросила я. - Что она скажет, если увидит меня?
- Она скажет: “Живёшь с Норочкой? Ну что ж, одобряю“.
И я почувствовала, что ему в какой-то мере грустно то обстоятельство, что Лиля Юрьевна так равнодушно относится к этому факту. Показалось, что он ещё любит её, и это в свою очередь огорчило меня.
Впоследствии я поняла, что не совсем тогда была права. Маяковский замечательно относился к Лиле Юрьевне. В каком-то смысле слова она была и будет для него первой. Но любовь к ней (такого рода) по существу уже прошлое.
Относился Маяковский к Лиле Юрьевне необычайно нежно, заботливо. К её приезду всегда были цветы. Он любил ей делать всякие подарки.
Он привёз из-за границы машину и отдал её в полное пользование Лили Юрьевны.
Лиля Юрьевна относилась к Маяковскому очень хорошо, дружески, но требовательно и деспотично. Часто она придиралась8 к мелочам, нервничала, упрекала его в невнимательности.
Маяковский рассказывал мне, что очень любил Лилю Юрьевну. Два раза хотел стреляться из-за неё, один раз он выстрелил себе в сердце, но была осечка9.
Мне казалось, что Лиля Юрьевна очень легко относилась к его романам и даже им как-то покровительствовала, как, например, в случае со мной - в первый период. Но если кто-нибудь начинал задевать10 его глубже, это беспокоило её. Она навсегда хотела остаться для Маяковского единственной, неповторимой.
После приезда в Москву с Кавказа и нашей встречи на вокзале я поняла, что Владимир Владимирович очень здорово меня любит. Я была очень счастлива. Мы часто встречались. Как-то было всё очень радостно и безумно.
Но вскоре настроение у Маяковского сильно испортилось. Он был чем-то очень озабочен, много молчал. На мои вопросы о причинах такого настроения отшучивался11. Он и вообще никогда почти не делился со мною своим плохим, разве только иногда вырывалось что-нибудь...
Раньше он совершенно спокойно относился к моему мужу. Теперь же стал ревновать, придирался, мрачнел. С трудом мне удавалось выбить его из этого состояния. Потом вдруг мрачность проходила, и этот огромный человек опять радовался, прыгал, сокрушая всё вокруг, гудел своим басом.
Мы встречались часто, но большей частью на людях12, так как муж начал подозревать нас, хотя продолжал Яншин относится к Владимиру Владимировичу очень хорошо.
Яншину нравилось бывать в обществе Маяковского и его знакомых, однако вдвоём с Владимиром Владимировичем он отпускал меня неохотно, и мне приходилось очень скрывать наши встречи. Из-за этого они стали более кратковременными.
Кроме того, я получила большую роль в пьесе “Наша молодость“. Для меня - начинающей молодой актрисы - получить роль в МХАТе13 было огромным событием, и я очень увлеклась работой.
Владимир Владимирович вначале искренно радовался за меня, фантазировал, как пойдёт на премьеру, будет подносить каждый спектакль цветы “от неизвестного“
и т.д. Но спустя несколько дней, увидев, как это меня отвлекает, замрачнел, разозлился. Он прочёл мою роль и сказал, что роль отвратительная, пьеса, наверное, - тоже. Пьесу он, правда, не читал и читать не будет и на спектакль ни за что не пойдёт. И вообще не нужно мне быть актрисой, а надо бросить театр...
Наши отношения принимали всё более и более нервный характер. У него появилось твёрдое убеждение, что так больше жить нельзя, что нужно решать - выбирать. Больше лгать я не могла. Я даже не очень ясно понимаю теперь, почему развод с Яншиным представлялся мне таким трудным. Не боязнь потерять мужа. Мы жили тогда слишком разной жизнью.
Поженились мы очень рано (мне было 17 лет). Отношения у нас были хорошие, товарищеские, но не больше. Яншин относился ко мне как к девочке, не интересовался ни жизнью моей, ни работой. Да и я тоже не очень вникала14 в его жизнь и мысли.
С Владимиром Владимировичем - совсем другое. Это были настоящие, серьёзные отношения. Я видела, что я интересую его и человечески. Он много пытался мне помочь, переделать меня: сделать из меня человека.
А я, несмотря на свои 22 года, очень жадно к нему относилась. Мне хотелось знать его мысли, интересовали и волновали его дела, работы и т.д. Правда, я боялась его характера, его тяжёлых минут, его деспотизма в отношении меня.
А тут - в начале 30-го года - Владимир Владимирович потребовал, чтобы я развелась с Яншиным, стала его женой и ушла бы из театра. Я оттягивала это решение. Владимиру Владимировичу я сказала, что буду его женой, но не теперь.
Он спросил:
- Но всё же это будет? Я могу верить? Могу думать и делать всё, что для этого нужно?
Я ответила:
- Да, думать и делать!
С тех пор эта формула “думать и делать“ стала у нас как пароль. Всегда при встрече в обществе (на людях), если ему было тяжело, он задавал вопрос: “Думать и делать?“ - и, получив утвердительный ответ, успокаивался.
„Думать и делать“ реально выразилось в том, что он записался на квартиру15 в писательском доме против Художественного театра. Было решено, что мы туда переедем.
Я убеждена, что причина дурных настроений Владимира Владимировича и трагической его смерти не в наших взаимоотношениях. Наши размолвки16 только одно из целого комплекса причин, которые сразу на него навались.
Мне кажется, что этот 30-й год у Владимира Владимировича начался творческими неудачами. Удалась, правда, поэма “Во весь голос“. Но эта замечательная вещь была тогда ещё неизвестною.
Маяковский остро ощущал эти свои неудачи, отсутствие интереса к его творчеству со стороны кругов, мнением которых он дорожил. Маяковский знал, как отвечать на ругань17, на злую критику, на скандальный провал. Всё это только придавало бы ему бодрости и азарта в борьбе. Но молчание и равнодушие к его творчеству выбило его из колеи18.
Затем физическое его состояние было очень дурно. Очевидно, от переутомления у него были то и дело трёхдневные, однодневные гриппы.
Было и ещё одно важное обстоятельство: Маяковский - автор поэмы о Ленине и поэмы “Хорошо!“, выпущенной к десятилетию Октябрьской революции, - через три года не мог не почувствовать, что страна вступает на новый, отечественный и трудный путь выполнения плана первой пятилетки19 и что его обязанность - главаря, глашатая20, агитатора Революции - указывать на прекрасное завтра людям, пережившим трудное время.
Легче всего было бы сойти с позиции советского агитатора и бойца за социализм.
Маяковский этого не сделал.
На многочисленные предложения критиков отступить он ответил строкой:
и мне бы
 строчить21
  романсы на вас, -
доходней22 оно
 и прелестней.
Но я
 себя смирял23,
  становясь
на горло24
 собственной песне.
(Песни, которые он не высказывал, отяжелели25 его сознание. А агитационные стихи вызывали толки досужих26 критиков, что Маяковский исписался27.)
Я считаю, что я и наши взаимоотношения являлись для него как бы соломинкою, за которую он хотел ухватиться.

У обывателей тогда существовало мнение о Маяковском как о хулигане и чуть ли не подлеце в отношении женщин.
Помню, когда я стала с ним встречаться, много “доброжелателей“ отговаривали меня, убеждали, что он плохой человек, грубый, циничный и т.д. Конечно, это совершенно не верно.
Такого отношения к женщине, как у Владимира Владимировича, я не встречала и не наблюдала никогда. Я не побоюсь сказать, что Маяковский был романтиком. Это не значит, что он создавал себе идеал женщины и фантазировал о ней, любя свой вымысел.
Нет, он очень остро видел все недостатки, любил и принимал человека таким, каким он был в действительности.
Владимир Владимирович никогда не отпускал меня, не оставив какой-нибудь вещи “в залог“, как он говорил: кольца ли, перчатки, платка.
Как-то он подарил мне шейный четырёхугольный платок и разрезал его на два треугольника. Один должна была всегда носить я, а другой платок он набросил в своей комнате на Лубянке на лампу и говорил, что, когда он остаётся дома, смотрит на лампу, и ему легче: кажется, что часть меня - с ним.
Как-то мы играли шутя вдвоём в карты, и я проиграла ему пари. Владимир Владимирович потребовал с меня бокалы для вина. Я подарила ему дюжину28 бокалов. Бокалы оказались хрупкими, легко бились. Вскоре осталось только два бокала. Маяковский очень суеверно к ним относился, говорил, что эти уцелевшие два бокала являются для него как бы символом наших отношений, говорил, что, если хоть один из этих бокалов разобьётся, - мы расстанемся. Он всегда сам бережно их мыл и осторожно вытирал.
Однажды вечером мы сидели на Лубянке, Владимир Владимирович сказал:
- Норочка, ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я хотел тебе написать стихи об этом, но я так много писал о любви - уже всё сказалось.
Он начал читать мне все свои любовные стихи. Потом заявил вдруг:
- Дураки! Маяковский исписался, Маяковский только агитатор, только рекламник!.. Я же могу писать о луне, о женщине. Я хочу писать так. Мне трудно не писать об этом. Но не время же теперь ещё. Теперь ещё важны гвозди, займы. А скоро нужно будет писать о любви. Тут же он прочёл мне отрывки из поэмы “Во весь голос“.
Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы
 разбрасываю разломавши.
Прочитавши это сказал:
- Это написано о Норкище29.

В театре у меня было много занятий. Я виделась с Владимиром Владимировичем мало, урывками30. Была очень отвлечена ролью, которая шла у меня плохо. Я волновалась, думала только об этом. Владимир Владимирович огорчался тому, что я от него отдалилась. Требовал моего ухода из театра, развода с Яншиным.
От этого мне стало очень трудно с ним. Я начала избегать встреч с Маяковским. Однажды сказала, что у меня репетиция, а сама ушла с кем-то в кино.
Владимир Владимирович узнал об этом. На другой день он пригласил нас с мужем в цирк: ночью репетировали его пантомиму о 1905 годе. Сидели в ложе. Владимиру Владимировичу было очень не по себе. Вдруг он вскочил и сказал Яншину:
- Михаил Михайлович, мне нужно поговорить с Норой... Разрешите, мы немножко покатаемся на машине?
Яншин (к моему удивлению) принял это просто и остался смотреть репетицию, а мы уехали на Лубянку. Там он сказал, что не выносит лжи, никогда не простит мне этого, что между нами всё кончено.
Отдал мне моё кольцо, платочек, сказал, что утром один бокал разбился. Значит, так нужно. И разбил о стену второй бокал. Тут же он наговорил мне много грубостей. Я расплакалась, Владимир Владимирович подошёл ко мне, и мы помирились.
Но примирение это оказалось недолгим: на другой же день были опять ссоры, мучения, обиды.
Я почувствовала, что наши отношения дошли до предела. Я просила его оставить меня, и мы на этом расстались во взаимной вражде. Это было 11 апреля.
12 апреля у меня был дневной спектакль. В антракте меня вызывают по телефону. Говорит Владимир Владимирович. Очень взволнованный, он сообщает. что сидит у себя на Лубянке, что ему очень плохо... и даже не сию минуту плохо, а вообще плохо в жизни...
Только я ему могу помочь, говорит он. Вот он сидит за столом, его окружают предметы - чернильница, лампа, карандаши, книги и прочее. Есть я - нужна чернильница, нужна лампа, нужны книги... Меня нет - и всё исчезает, всё становится ненужным.
Я успокаивала его, говорила, что я тоже не могу без него жить, что нужно встретиться, хочу его видеть, что я приду к нему после спектакля.
Владимир Владимирович сказал:
- Да, Нора, я упомянул вас в письме к правительству, так как считаю вас своей семьёй. Вы не будете протестовать против этого?
Я ничего не поняла тогда, так как до этого он ничего не говорил мне о самоубийстве. И на вопрос его о включении меня в семью ответила:
- Боже мой, Владимир Владимирович, я ничего не понимаю из этого, о чём вы говорите! Упоминайте, где хотите!..
После спектакля мы встретились у него.
Я просила его не тревожиться из-за меня, сказала, что буду его женой. Я это тогда твёрдо решила. Но нужно, сказала я, обдумать, как лучше, тактичнее поступить с Яншиным.
Тут я просила его дать мне слово, что он пойдёт к доктору, так как, конечно, он был в эти дни в невменяемом31 болезненном состоянии. Просила его уехать, хотя бы на два дня куда-нибудь в дом отдыха.
Я помню, что отметила эти два дня у него в записной книжке. Эти дни были 13 и 14 апреля.
Владимир Владимирович и соглашался и не соглашался. Был очень нежный, даже весёлый.
13 апреля днём мы не видались. Позвонил он в обеденное время и предложил 14-го утром ехать на бега. Я сказала, что поеду на бега с Яншиным и с мхатовцами32, потому что мы уже сговорились ехать, а его прошу, как мы условились, не видеть меня и не приезжать.
Вечером я поехала к Катаеву с Яншиным. Владимир Владимирович оказался уже там. Он был очень мрачный и пьяный.
Мы сидели вначале за столом рядом и всё время объяснялись. Положение было очень глупое, так как объяснения наши вызывали большое любопытство среди присутствующих, а народу было довольно много. Яншин явно всё видел и тоже готовился к скандалу.
Мы стали переписываться в записной книжке Владимира Владимировича. Много было написано обидного, много оскорбляли друг друга, оскорбляли глупо, досадно, ненужно.
Потом Владимир Владимирович ушёл в другую комнату: сел у стола и всё время продолжал пить шампанское. Я пошла за ним, села рядом с ним на кресло, погладила его по голове. Он сказал:
- Уберите ваши паршивые ноги.
Сказал, что сейчас в присутствии всех скажет Яншину о наших отношениях.
Был очень груб, всячески оскорблял меня. Меня же его грубость и оскорбления вдруг перестали унижать и обижать, я поняла, что передо мною несчастный, совсем больной человек, который может вот тут сейчас наделать страшных глупостей, что Маяковский может устроить ненужный скандал, вести себя недостойно самого себя.
Я уговаривала его, умоляла успокоиться, была ласкова, нежна. Но нежность моя раздражала его и приводила в неистовство, в исступление.
Он вынул револьвер. Заявил, что застрелится. Грозил, что убьёт меня. Наводил на меня дуло. Я поняла, что моё присутствие только ещё больше нервирует его.
В передней Владимир Владимирович вдруг очень хорошо на меня посмотрел и попросил:
- Норочка, погладьте меня по голове. Вы всё же очень, очень хорошая...
14 апреля утром Владимир Владимирович заехал на такси. Выглядел очень плохо.
Был яркий, солнечный, замечательный апрельский день. Совсем весна.
- Как хорошо, - сказала я. - Смотри, какое солнце. Неужели сегодня опять у тебя вчерашние глупые мысли. Давай бросим всё это, забудем... Даёшь слово?
Он ответил:
- Солнце я не замечаю, мне не до него сейчас. А глупости я бросил. Я понял, что не смогу этого сделать из-за матери. А больше до меня никому нет дела. Впрочем, обо всём поговорим дома.
Я сказала, что у меня в 10.30 очень важная репетиция, что я не могу опоздать ни на одну минуту.
Приехали на Лубянку, и он велел такси ждать. Его очень расстроило, что я опять тороплюсь. Он стал нервничать, сказал:
- Опять этот театр! Я ненавижу его, брось его к чертям! Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию и вообще не выпущу тебя из этой комнаты!
Он запер дверь и положил ключ в карман. Он был так взволнован, что не заметил, что не снял пальто и шляпу.
Я сидела на диване. Он сел около меня на пол и плакал. Я сняла с него пальто и шляпу, гладила его по голове, старалась всячески33 успокоить.
Владимир Владимирович быстро заходил по комнате. Почти бегал. Требовал, чтобы я с этой же минуты, без всяких объяснений с Яншиным, осталась с ним здесь, в этой комнате. Ждать квартиры - нелепость, говорил он. Я должна бросить театр немедленно же. Сегодня на репетицию мне идти не нужно. Он сам зайдёт в театр и скажет, что я больше не приду. Театр не погибнет от моего отсутствия. И с Яншиным он объяснится сам, а меня больше к нему не пустит.
Вот он сейчас запрёт меня в этой комнате, а сам отправится в театр, потом купит всё, что мне нужно для жизни здесь. Я буду иметь всё решительно, что имела дома. Я не должна пугаться ухода из театра. Он своим отношением заставит меня забыть театр. Вся моя жизнь, начиная от самых серьёзных сторон её и кончая складкой на чулке, будет для него предметом неустанного34 внимания.
Пусть меня не пугает разница лет: ведь может же он быть молодым, весёлым. Он понимает - то, что было вчера, - отвратительно. Но больше это не повторится никогда.
Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас, ничего не сказав Яншину. Я по-человечески достаточно люблю и уважаю мужа и не могу поступить с ним так.
И театра я не брошу и никогда не смогла бы бросить. Неужели Владимир Владимирович сам не понимает, что, если я уйду из театра, откажусь от работы, в жизни моей образуется такая пустота, которую заполнить будет невозможно. Это принесёт большие трудности в первую очередь ему же.
Вот и на репетицию я должна и обязана пойти, и я пойду на репетицию, потом домой, скажу всё Яншину и вечером перееду к нему совсем.
Владимир Владимирович был не согласен с этим. Он продолжал настаивать на том, чтобы всё было немедленно. Ещё раз я ответила, что не могу так.
Он спросил:
- Значит, пойдёшь на репетицию?
- Да, пойду.
- И с Яншиным увидишься?
- Да.
- Ах, так! Ну тогда уходи, уходи немедленно, сию же минуту.
Я сказала, что мне ещё рано на репетицию. Я пойду через 20 минут.
- Нет, нет, уходи сейчас же.
Я спросила:
- Но увижу тебя сегодня?
- Не знаю.
- Но хотя бы позвонишь мне сегодня в пять?
- Да, да, да.
Он быстро забегал по комнате, подбежал к письменному столу. Я услышала шелест бумаги, но ничего не видела, так как он загораживал собой письменный стол.
Теперь мне кажется, что оторвал 13 и 14 числа из календаря.
Потом Владимир Владимирович открыл ящик, захлопнул его и опять забегал по комнате.
Я сказала:
- Что же, вы не проводите меня даже?
Он подошёл ко мне, поцеловал и сказал совершенно спокойно и ласково:
- Нет, девочка, иди одна... Будь за меня спокойна...
Улыбнулся и добавил:
- Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?
- Нет.
Он дал мне 20 рублей.
- Так ты позвонишь?
- Да, да.
Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери35. Раздался выстрел. У меня подкосились ноги36, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти.
Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье, в комнате ещё стояло облако дыма от выстрела.
Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко.
Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно:
- Что вы сделали? Что вы сделали?
Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и всё силился поднять голову.
Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые.
Лицо, шея были красные, краснее, чем обычно.
Потом голова упала, и он стал постепенно бледнеть.
Набежал народ. Кто-то звонил, кто-то мне сказал:
- Бегите встречать карету37 скорой помощи!
Я ничего не соображала, выбежала во двор, вскочила на ступеньку подъежающей кареты, опять вбежала по лестнице.
Но на лестнице уже кто-то сказал:
- Поздно. Умер.
Этот год самый несчастный и самый счастливый в моей жизни.
 


Лексика
1 -  бега - Rennbahn
2 -  нахлобученный - надетый
3 -  обрывочный - короткий
4 -  недотрога - обидчивый, не терпящий вольного отношения человек
5 -  жёсткий (вагон) - hart (Wagen 2. Klasse); мягкий - weich (Wagen 1. Klasse)
6 -  закоченеть - замёрзнуть
7 -  сердце, пронзённое стрелой - Herz, das von einem Pfeil durchbohrt wird.
8 -  придираться - критиковать
9 -  осечка - Fehlschuss
10 - задевать - здесь: волновать
11 - отшучиваться - находить весёлую отговорку
12 - на людях - в обществе
13 - МХАТ - Московский Художественный Академический Театр
14 - вникать во что-либо - пытаться понять что-либо
15 - записаться на квартиру - einen Wohnungsantrag stellen
16 - размолвка - ссора
17 - ругань - оскорбления; ссора
18 - выбить кого-либо из колеи - морально помешать кому-либо сделать что-либо
19 - пятилетка - в СССР: пятилетний план
20 - глашатай - поэт, певец
21 - строчить - здесь: писать
22 - доходный - выгодный
23 - смирять - здесь: успокаивать
24 - становиться на горло - здесь: убивать
25 - отяжелеть - сделать больным
26 - досужий - всё знающий
27 - исписаться - nicht mehr schreiben kann
28 - дюжина - двенадцать
29 - Норкище - от: Нора
30 - урывками - коротко
31 - невменяеный - Bewusstseinstruebung
32 - мхатовцы - актёры МХАТа (Московского Художественного Академического Театра)
33 - всячески - различными способами
34 - неустанный - постоянный
35 - парадная дверь - Eingangstuer
36 - ноги подкосились - ослабли от сильного волнения
37 - карета - Wagen, eigentlich Kutsche
 


Zur Text-Uebersicht - Zur Homepage der Slavistik
Copyright © Juli 1998 Universitaet Potsdam, Fachdidaktik Russisch
[Letzte Aktualisierung:  ]